Погибли: Тамара Войнова бывший редактор газеты “Ставропольская правда” Михаил Максимов, директор Общественного калининградского радио
Захват более чем 800 заложников в Москве 23 октября этого года в театральном центре, где демонстрировался мюзикл “Норд-Ост”, стал очередным испытанием не только для всего российского общества, но и, в первую очередь, для властных структур государства и средств массовой информации. Именно их действия – власти и СМИ, их реакция на экстраординарные события 23 – 26 октября находились и продолжают находиться в центре внимания общественности, и не только российской.
Первый шок прошел, и пришла пора ответить на вопрос: какие уроки извлекли власть и пресса из трагических событий, развернувшихся вокруг театрального центра на Дубровке? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо восстановить цепь событий конца октября, воспроизвести наиболее характерные оценочные суждения по поводу действий власти и прессы в зоне конфликта, проанализировать постконфликтные события.
__________
Доклад подготовлен Центром экстремальной журналистики на основе публикаций в СМИ, а также иной информации. Автор основной части доклада – аналитик ЦЭЖ, кандидат политических наук Михаил Мельников, юридический комментарий – юрист-эксперт ЦЭЖ Борис Пантелеев, заключение и рекомендации - директор ЦЭЖ Олег Панфилов.
Соблазн и иллюзия свободы
Пресса практически сразу же узнала о захвате заложников, поскольку среди зрителей мюзикла находилось несколько московских журналистов, в том числе из редакции газеты “Московская правда” (Анна Андрианова и Жанна Толстова), агентства “Интерфакс” (Ольга Черняк), радиостанции “Эхо Москвы” (Наталья Скопцова). В зале театрального центра на улице Мельникова находились Тамара Войнова, корреспондент газеты “Ставропольская правда”, а также два журналиста из Калининграда – Михаил Максимов, директор Общественного калининградского радио и Алена Максимова, корреспондент телерадиокомпании “Янтарь”. Всем им удалось связаться по мобильным телефонам со своими редакциями или родственниками и сообщить о захвате заложников. Новость распространилась быстро по московским СМИ, к театральному центру на Дубровке началось настоящее паломничество журналистов.
Скорее всего, “Интерфакс” стал первым информационным агентством, сообщившим и захвате сотен заложников в театральном центре. Информация Ольги Черняк быстро появилась в экстренных сообщениях других агентств, а затем в выпусках новостей вещательных СМИ.
Около 22:00 в конце информационного выпуска телеканала Ren-TV (ведущая Ольга Романова) появилось первое сообщение в телевизионном эфире о событиях на спектакле “Норд Ост”. Через полчаса здесь же появилось первые подробности о захвате заложников. Телеканал НТВ экстренным сообщением открыл свой выпуск новостей в 22:00, а в 22:48 на канале вышел уже специальный выпуск новостей. Экстренные выпуски новостей в 22:30 вышли в эфир на телеканале ТВС и Первом канале (ОРТ). Государственный телеканал “Россия” (РТР) сообщил о захвате заложников в 22:55 после окончания сериала “Линия защиты”.
Первая информация была сумбурной, крайне противоречивой и далекой от объективности. Оставалось неясным, кто захватил заложников, каковы требования захватчиков, сколько их и насколько решительно они настроены. Тревогу и напряженность усиливало отсутствие официальных сообщений, власти хранили молчание. Все эти обстоятельства вынуждали редакции использовать любую возможность для получения хоть какой-нибудь информации. Телевизионные камеры работали в прямом эфире и беспристрастно фиксировали все, что происходит около театрального центра: обезумевших от горя родственников и знакомых заложников; зевак, пришедших поглазеть на “бесплатное представление”; милиционеров, пытающихся обеспечить нечто наподобие оцепления; перемещении каких-то военных формирований.
Совершенно очевидно, что некоторые журналисты, телевизионные ведущие и редакторы не понимали всей сложности ситуации и значение прямого эфира в отношениях “захватчики – заложники”. Стремление получить хоть какую-то (а лучше – эксклюзивную) информацию зачастую превалировало над здравым смыслом.
К примеру, 24 октября ночью (примерно в 00:40) ведущий телеканала НТВКирилл Поздняков в эфире связался по мобильному телефону с заложницей Татьяной Солнышкиной, концертмейстером мюзикла “Норд-Ост”. Журналист попросил пианистку передать телефон кому-нибудь из террористов. Женщина пыталась объяснить журналисту, что поведение террористов непредсказуемо, но ведущий настоял: “Вы попробуйте, передайте”. Когда террорист взял трубку и сказал: “Да, я вас слушаю”, журналист объявил телезрителям, что связь прервалась.
Попытка использовать заложника в качестве посредника между прессой и террористами была предпринята около 05:00 24 октября на телеканале Ren-TV. Ведущая Анна Федотова разговаривала по мобильному телефону сначала с заложницей, а затем по тому же телефону с террористом. Разговор длился в эфире примерно минуту, а затем прервался.
Следует обратить внимание на следующее: именно журналисты первыми пытались связать с террористами с внешним миром, сами боевики сделали это позже. После 09:00 24 октября террористы стали использовать в качестве постоянного канала связи с внешним миром генерального директора Ren-TVДмитрия Лесневского. Через него террористы пытались расширить сеть контактеров, они требовали присутствия на Дубровке, в частности, журналиста Анну Политковскую, депутатов Государственной Думы Григория Явлинского, Ирину Хакамаду, Бориса Немцова.
В ночь с 24 на 25 октября террористы потребовали прихода съемочной группы НТВ. По согласованию с оперативным штабом в здание театра вместе с врачом Леонидом Рошалем вошли корреспондент Сергей Дедух и оператор Антон Передельский. Журналисты пробыли в здании около 40 минут, за это время они успели пообщаться с боевиками, записать интервью с ними. Пленка затем была передана в кризисный (оперативный) штаб, часть записи вышла в эфир с титром “Эксклюзив НТВ”. Однако интервью с главарем группы террористов Мовсаром Бараевым прошло в эфире только 26 октября.
Представляется очевидным, что именно контакты с прессой являлись для боевиков необходимым звеном в их действиях. Кроме вышеперечисленных журналистов телеканалов НТВ, Ren-TV в здании мюзикла побывали Анна Политковская (“Новая газета”), Тимофей Баженов и Борис Кольцов (НТВ), Дмитрий Беловецкий (заместитель главного редактора “Литературной газеты”), Марк Франкетти (обозреватель английской газеты “Санди Таймс”), Джулио Джелибтер и Роберто Скарфоне (корреспонденты итальянского агентства АНСА), а также ряд других журналистов, в частности, в составе съемочной группы Первого канала (ОРТ).
К этому необходимо добавить, что террористам удалось наладить прямую связь со многими редакциями СМИ и не только российскими (телеканал Ren TV, радио “Эхо Москвы”). К примеру, пространное интервью боевик по имени Абу Саид дал по телефону сотруднику бакинской газеты “Зеркало”, при этом был использован в качестве посредника представитель Аслана Масхадова в Азербайджане.
Несмотря на очевидную вариативность первых сообщений из театрального центра, смысл посланий от террористов к внешнему миру был схож в изложении разных журналистов. Террористы требовали прекращения войны в Чечне, и это требование они выдвигали как условие освобождения заложников. Наиболее лаконично и технологично прозвучали требования захватчиков в изложении журналиста Анны Политковской. По ее словам, боевики требовали выполнения двух конкретных шагов со стороны российских властей. Первое – выступление Президента В. Путина по телевидению с заявлением о том, что война в Чечне прекращается. Второе – начало отвода войск из любого района Чечни.
24 октября со второй половины дня началась следующая фаза информационного сопровождения экстремальной ситуации - комментарийная. Газетные полосы и эфир был отдан в распоряжение экспертам разного рода, политикам, жаждущим высказать свое, конечно же, компетентное мнение “по поводу”, случайным свидетелям кризисных событий, специалистам разных областей знаний, которые могут хоть что-то сказать о терроризме вообще и о трагедии на Дубровке, в частности.
Вновь отметим, разгул информационной стихии стимулировало отсутствие какой-либо внятной и компетентной информации из официальных источников по поводу происходящего. Очевидно, что в этих условиях пресса просто вынуждена была в первые часы кризиса действовать на свой страх и риск, в зависимости от ситуации.
Впрочем, в ситуативной журналистской изобретательности вскоре отпала необходимость. Быстрая развязка конфликта, значительный объем новой информации непосредственно с места трагедии быстро удовлетворил аппетиты прессы и ее аудитории. Мир, благодаря журналистам, увидел немало интересного, странного и шокирующего: убитых террористов, обилие крови, спасателей и медиков, у которых почему-то не оказывалось носилок для потерпевших, массу людей без сознания и без видимых повреждений, которых выволакивали из театрального центра и загружали в автобусы. Бросались в глаза явный дефицит карет скорой помощи и, особенно, специальных бригад реанимации, суета людей в униформе.
Общий характер информационных сообщений, поступавших сразу после штурма, можно сравнить со вздохом облегчения: “наконец-то все кончилось”. Заметны были и победные нотки, “террористы обезврежены”, “блестящая операция”. О потерях среди заложников сообщалось скороговоркой, “вторым планом”.
Первые сообщения о количестве жертв среди мирных граждан не выглядели шокирующими: “в пределах десяти человек”. После того, как пресса распространила поздравления от глав ведущих государств по случаю разрешения кризиса, число жертв среди заложников, по сообщениям прессы, стало исчисляться десятками, потом перевалило за сто. Официальные поздравления из-за рубежа иссякли.
Как реагировала власть на действия прессы?
Растерянность и спонтанность действий органов власти в дни кризиса представляется очевидными. Речь идет, в первую очередь, об обязанности власти информировать общество об актуальном событии, о создании надлежащих условий для профессиональной работы прессы, об оперативном и адекватном реагировании на недобросовестные действия журналистов и редакций.
Какое-то подобие порядка появилось после того, как заработал кризисный (оперативный) штаб. 24 октября, начиная с 13:00, к журналистам с информацией выходил заместитель министра внутренних дел Владимир Васильев. Его спокойствие и информированность в те часы многие расценили как признак того, что власть пытается взять ситуацию под контроль. Представители силовых структур стали “работать” с операторами, места расположения телевизионных камер теперь фиксировались. Места дислокации специальных вооруженных формирований были отгорожены автомашинами, и телекамеры уже не могли столь свободно наблюдать за действиями военных. Строже стало оцепление.
Только 25 октября, незадолго до штурма внятно прозвучала позиция силовых структур в отношении работы журналистов в прямом эфире. Выступая по каналу “Россия” (РТР), Владимир Васильев заявил о недопустимости прямой трансляции событий с объекта, на котором находятся террористы. Он также добавил, что в связи с этим оперативный штаб намерен принять ряд шагов, и надеется на соответствующее понимание у журналистов. Впоследствии в выступлениях нескольких чиновников, в том числе и Президента В. Путина прозвучало обвинение в том, что “одна из телекомпаний” показала в прямом эфире штурм Театрального центра. По всей видимости, имелся в виду репортаж телекомпании НТВ, которая только спустя некоторое время после атаки “Альфы”, показа в записи эти кадры.
Первое реакция на работу прессы со стороны Министерства по делам печати относилось к радиостанции “Эхо Москвы”. 24 октября в вечернем эфире этой радиостанции один из террористов получил возможность в течение получаса высказывать требования захватчиков. Его собеседниками были Матвей Ганапольский, Сергей Бунтман и Сергей Марков. Распечатка этой беседы была оперативно размещена на сайте “Эхо Москвы”, что и привело к санкциям Министерства печати. 25 октября Министерство печати направило представление в Министерство связи о прекращении работы сайта. Вскоре распечатка беседы была изъята, и Министерство печати отозвало свой запрет на работу сайта.
Пожалуй, самым решительным шагом Министерства печати в дни трагедии стала приостановка вещания телевизионного канала Московской области “Московия” 25 октября. Эта мера была предпринята, как заявили в министерстве, в связи с “грубыми нарушениями действующего законодательства о борьбе с терроризмом и законодательства о средствах массовой информации”. Генеральный директор “Московии”Владимир Желонкин заявил в связи с этим, что вещание было прекращено техническими службами телевизионного центра за 10 минут до эфира. При этом он отметил, что никаких официальных предупреждений и документов в компанию не поступало.
В телекомпании считают, что причиной запрета мог послужить показ записи телеканала “Аль-Джазира” с обращением террористов, захвативших заложников. Кроме того, к нарушениям может быть отнесено и прозвучавшее в эфире программы “Регион” заявления генерального директора агентства “ИНТЕР-Кавказ”Шарипа Асуева, и сюжеты этой же программы с участием националистов из движения “Российское национальное единство”, которые декларировали намерение отомстить за террористический акт. В эфире канала также прозвучали высказывания о том, что “для москвичей все кавказцы на одно лицо”, что москвичи не видят разницы между террористами Бараева и торговцами на рынках. Министерство по делам печати также негативно оценило продемонстрированные в программе “Регион” маршруты возможных отходов террористов и планы запасных аэродромов Москвы.
Владимир Желонкин получил внушение непосредственно от первого заместителя Министерства печати Михаила Сеславинского. Глава телекомпании пообещал, что подобные сюжеты больше в эфире не появятся. 26 октября вещание “Московии” было возобновлено в полном объеме.
В достаточно мягкой форме отреагировало Министерство печати на публикацию снимка погибшей заложницы в номере правительственного издания “Российская газета” от 25 октября. Этот фотоснимок, заявил Михаил Сеславинский, оскорбляет не только память и достоинство погибшего человека, но является безнравственным по отношению к находящимся в зале театрального центра людям и их родственникам. Руководство газеты признало это замечание справедливым и наказало тех сотрудников редакции, по чьей вине фотоснимок увидел свет.
Недовольство Министерства печати вызвала также передача НТВ “Свобода слова”, которую вел Савик Шустер 25 октября. Участники передачи, оказывается, слишком эмоционально высказывались за мир в Чечне. 1 ноября это передача впервые появилась в записи. Резкая критика властей звучала в адрес отдельных сюжетов авторской программы Леонида Парфенова“Намедни” от 27 октября. Претензии предъявлялись по поводу “сурдоперевода” одной из встреч Владимира Путина с “силовиками” (запись этой беседы шла в эфире без звука), репортажа с родины руководителя группы террористов, а также по поводу материала о том, какую роль играют чеченские женщины в войне с федеральными войсками. Грехи НТВ, совершенные телекомпанией в кризисные дни, стали предметом обсуждения на специальной встрече Генерального директора компании Бориса Йордана и министра по делам печати Михаила Лесина.
Требования министерства к прессе и меры реагирования в большинстве своем возможно и следует признать справедливыми по существу, однако они были явно запоздалыми и зачастую непоследовательными. Да, было прекращено вещание телеканала “Московия” и действие сайта “Эхо Москвы”. Но не было формального реагирования на действия радиостанции “Эхо Москвы”, предоставившей эфир террористу. И уж совсем не почувствовал угроз со стороны министерства Первый канал (ОРТ), транслировавший интервью с Асланом Масхадовым. Можно предположить, что транслирование речи Аслана Масхадова было инициировано “сверху”, поскольку спустя несколько дней выяснилось, что эта запись годичной давности. Получила внушение редакция “Российской газеты” за публикацию “неэтичного” фотоснимка трупа заложницы, но никакой оценки не было дано действиям государственных телеканалов, чей эфир после штурма заполнили кровь, тела убитых и отравленных газом людей. Следует ли полагать, что демонстрацию этого видеоряда Министерства печати считает этичным?
Создавалось впечатление, что Министерство по делам печати действовало в состоянии сильного цейтнота, спонтанно и пыталось создать скорее видимость решительного реагирования на неправильные действия прессы, видимость порядка, чем сам порядок. Тем не менее, необходимо признать, что рискованные инициативы отдельных редакций и журналистов, подобные тем, что предпринимались в первые часы после захвата заложников целью получения эксклюзивной информации, прекратились.
Что удалось, и что не удалось прессе?
Средствам массовой информации и особенно, телевидению, удалось выполнить главную миссию: донести до аудитории информацию об общественно значимом и экстраординарном событии.
В соответствии с результатами экспресс опроса, проведенного 25-28 октября Всероссийским центром изучения общественного мнения (ВЦИОМ), 76% опрошенных (1600 человек) оценили действия журналистов в кризисной ситуации как “очень положительно” или “скорее положительно”, 18% дали оценку “скорее отрицательно” или “резко отрицательно”.
Опрос ВЦИОМ московской аудитории (500 человек) 30-31 октября также высветил, в основном, позитивную роль прессы. 47% респондентов считают, что журналисты информировали людей, помогали разбираться в ситуации. 20% думают, что пресса мешала спецслужбам и помогала террористам, 17% полагают, что СМИ сбивали людей с толку, возбуждали ненужные страсти.
Согласно данным социологического опроса Фонда “Общественное мнение”, проведенного 6 ноября, 65% россиян в целом удовлетворены тем, как российские СМИ освещали события в кризисные дни. Недовольны работой прессы – 20%. Россияне, позитивно оценившие работу СМИ, прежде всего, отмечают, что была дана “полная картина происходящего”, “все были в курсе событий до мелочей”, “информации было достаточно много” (30%). Еще одна заслуга СМИ, главным образом, телевидения, состоит в том, что “каждые пятнадцать минут передавали новости”, “вели передачи в прямом эфире”, “все показывали во время” (19%). Кроме того, многие респонденты высоко оценили качество информации (12%), то, что СМИ “достоверно информировали о ситуации”, “членораздельно объясняли происходящее” и при этом “не болтали лишнего”.
Респонденты, недовольные работой СМИ в критической ситуации, ставили в вину журналистам то, что те передавали информацию, которая могла осложнить положение заложников и помешать операции по освобождению (5%): “сразу выложили, откуда попасть в здание”, “выдавали сведения террористам”. Участники опроса сетовали на то, что “информация была недостоверной” (5%), “не была высказана вся правда о заложниках и операции по освобождению” (4%), “показывали одно и то же много раз” (4%), “информация давила ни психику” (1%), а журналисты в погоне за сенсацией забывали о профессионализме и этике (1%).
Данные опроса фонда “Общественное мнение” (ФОМ) от 16 ноября фактически подтвердили устойчивость мнения о работе прессы. 61% респондентов посчитали, что пресса хорошо справляется с освещением чрезвычайных событий и кризисных ситуаций, противоположного мнения придерживаются 24% россиян. Причем 44% опрошенных считают, что долг СМИ – как можно полнее освещать конфликтную ситуацию, а 47% выступают за то, чтобы пресса при этом придерживалась неких ограничений.
Однако для более полного и точного понимания роли прессы в освещении захвата заложников нам не обойтись без мнений независимых экспертов и наблюдателей. Их было высказано немало. Сошлемся лишь на два характерных суждения.
В трагические дни в Москве “главным помощником террористов были СМИ”, считает бывший посол России в Израиле, журналист и политолог Александр Бовин. По его словам, террористам нет смысла захватывать заложников, если об этом никто не знает. “Они понимают, что не победят власть, они должны сеять страх и парализовать волю, но сами не могут этого. Это делают СМИ. В этом – парадокс, потому что СМИ должны давать информацию”, – пояснил А. Бовин. По его мнению, СМИ обязаны информировать людей, но нельзя при этом нарушать меру.
Глава Фонда эффективной политики Глеб Павловский в своей оценке роли СМИ в освещении кризиса сделал акцент на организации работы журналистов. Он заявил, что освещение операции по освобождению заложников организовано значительно хуже, чем проведение самой операции по освобождению заложников. По мнению политолога, в зоне боевых действий не должно быть ни телекамер, ни журналистов. Глеб Павловский считает, что присутствие СМИ в зоне захвата заложников мешало проведению операции по спасению людей и провоцировало захватчиков на дальнейшие действия.
Мнения зарубежных обозревателей во многом совпадали с суждениями российских коллег. Многих удивляла та свобода действий, которую имели российские журналисты, освещающие кризисную ситуацию с захватом заложников. Вместе с тем, наблюдатели отмечали оперативную и профессиональную работу российской прессы. К примеру, аналитики британской телерадиокорпорации ВВС констатировали, что российские СМИ освещали “московский кризис” корректно как по отношению к пострадавшим, заложникам, их родственникам, так и по отношению к представителям власти.
Что же не удалось прессе? Некоторым средствам массовой информации не удалось справиться с эмоциями и стремлением получить эксклюзивную информацию любой ценой, избежать провокационных высказываний, воспроизводства настроений ксенофобии, а так же не удалось защититься от вторжения официальной пропаганды. Приведем здесь лишь несколько характерных примеров.
Как отмечалось выше, в эфире телеканала “Московия” прозвучала фраза: “Для москвичей все кавказцы на одно лицо, никто не видит разницы между террористами Бараева и торговцами на рынке”. Психолингвист в этой реплике без особых усилий обнаружит воспроизводство негативного этнического стереотипа, а значит и признак разжигания нетерпимости.
Ведущий программы “Однако” (Первый канал)Михаил Леонтьев еще до штурма, когда шли переговоры с захватчиками, призвал в прямом эфире к силовой акции против террористов. Заметим, что реакции Министерства по делам печати на это не последовало.
Вряд ли можно назвать проявлением высокого профессионализма и ответственности вопросы журналистов к представителю кризисного штаба, задаваемые с целью узнать о намерениях силовых структур. В частности, в прямом эфире прозвучал вопрос: “Не готовится ли штурм здания и когда следует ожидать атаки спецназа?” Очевидно, что любой ответ на подобного рода вопросы, равно как и прямые призывы к силовым действиям могут послужить поводом к эскалации насилия со стороны террористов.
Были и прямые попытки использования прессы в целях манипулирования общественным мнением. Наиболее яркий пример – трансляция 25 октября в 17:00 на государственном Первом канале (ОРТ) обращения бывшего президента Чечни. Предваряя этот сюжет, ведущяя программы Екатерина Андреева заявила, что “в распоряжение российских спецслужб попала видеозапись лидера чеченских террористов Аслана Масхадова”. Лидер боевиков говорил, что чеченские войска переходят от тактики партизанской войны к наступательным действиям. В том числе и за пределами Чечни.
Этот сюжет, показанный в период кризисных событий в Москве, создавал у телевизионной аудитории впечатление, что захватившие заложников террористы действуют по приказу президента Чечни. Таким образом, популярный телевизионный канал оказался включенным в политическую игру под названием “никаких переговоров с Масхадовым”. И лишь незначительная часть телезрителей узнала позже от депутата Государственной Думы Асламбека Аслаханова, что это интервью с Асланом Масхадовым снято год назад.
Пресса дружно подхватила и без комментариев тиражировала как истину официальный тезис: “Захват заложников – это факт международного терроризма”. Действительно, сегодня есть немало свидетельств влияния неких зарубежных террористических центров на события в Чечне. Возможно, терроризм на Северном Кавказе имеет связь с международным терроризмом. Однако совершенно очевидно и то, что террористический акт в Москве имеет прямую связь, прежде всего с “чеченской войной”, которая своим происхождением обязана современной российской действительности, она является частью сложных и, прежде всего, политических конфликтов нашего отечества.
Эти банальные истины были “забыты” значительной частью российской прессой на все дни кризиса, вызванного захватом заложников. Тем не менее, общественное мнение отражает двойственную природу террористического акта. По данным телефонного опроса москвичей, проведенного ВЦИОМ 30-31 октября, 45% респондентов считают, что захват террористами заложников есть результат войны, которая 8 лет ведется в Чечне. 42% опрошенных полагают, что это-результат происков международного терроризма.
Обобщая выводы этого раздела, можно сказать без особого преувеличения: прессе многое в эти кризисные дни удалось сделать позитивного. Главное, россиянам и государственной власти пресса напомнила о том, что так называемая “чеченская проблема” далека от решения, в общество все сильней и сильней проникает вирус ксенофобии и национальной нетерпимости.
Прессе удалось поставить перед властью ряд конкретных и неприятных для нее вопросов. Как могло случиться, что федеральные власти не сумели предотвратить террористический акт, который готовился не один месяц? Почему не были должным образом согласованны действия военных, спасателей и медиков в ходе освобождения заложников? Почему пострадавшие от газа заложники не получили оперативной и адекватной поражению медицинской помощи? Может ли власть гарантировать безопасность граждан в будущем, если учитывать то обстоятельство, что ресурсы террористов (людские,финансовые, материальные) постоянно пополняются?
Об одном итоге работы прессы, освещавшей кризисные события в Москве 23 – 26 октября, надо сказать особо. В сферах исполнительной и законодательной власти, а также в журналистский среде возникли горячие дискуссии о регулировании поведения прессы в период кризисных ситуаций.
Кто и как должен “рулить” прессой в кризисный период?
Острые дебаты по этому поводу на самом высоком уровне начались еще во время кризиса с захватом заложников. Вечером 25 октября Президент РФ Владимир Путин встречался с лидерами парламентских объединений. Встреча продолжалась три часа, обсуждались проблемы борьбы с терроризмом. На встрече присутствовали Николай Харитонов, Владимир Жириновский, Владимир Пехтин, Вячеслав Володин, Геннадий Зюганов и Геннадий Селезнев. Спикер нижней палаты Геннадий Селезнев предложил срочно принять закон о цензуре прессы в чрезвычайных ситуациях. Геннадий Зюганов частично поддержал его, предложив ввести цензуру на телеканале Ren -TV, съемочную группу которого террористы пустили в захваченное здание. О проникновении других съемочных групп и пишущих журналистов в здание театрального телецентра лидер российских коммунистов, видимо, не знал, иначе он бы предъявил список с большим числом фамилий.
Уже через день после штурма здания театрального центра с интересной инициативой выступил помощник президента Сергей Ястржембский. Он призвал журналистское сообщество выработать кодекс поведения в экстремальных ситуациях. Кремлевский чиновник справедливо заметил, что новый кодекс должен быть разработан “внутри журналистского сообщества, а не властью”. Иначе, по мнению Сергея Ястржембского, документ ждет полное отторжение в профессиональной среде. Словом, помощник президента призвал журналистов “выработать нормы самоограничения при освещении экстремальных ситуаций”.
Министерство по делам печати, видимо, посчитало себя частью журналистского сообщества, поскольку сразу же после заявления помощника президента обнародовало методические рекомендации для журналистов. В рекомендациях подробно изложено как надлежит действовать журналисту в экстремальной ситуации.
31 октября на шестом Международном конгрессе Национальной ассоциации телерадиовещателей (НАТ) президент индустриального комитета СМИ, генеральный директор Первого канала (ОРТ)Константин Эрнст заявил, что на ближайшем заседании Индустриального комитета (в него вошли представители медийного сообщества из числа руководителей влиятельных СМИ, издателей, рекламодателей) планируется выработать проект “антитеррористической конвенции”. В нем будут отражены вопросы освещения журналистами чрезвычайных ситуаций.
На эти инициативы Кремля, Министерства по делам печати и намерения коллег из НАТа Союз журналистов России ответил пресс-конференцией. На ней было заявлено, что Союз еще год назад разработал этические принципы, которыми должны руководствоваться журналист при освещении террористических актов. Этот документ был одобрен Федеративным советом Союза журналистов 30 октября 2001 года. Затем документ был доработан с учетом резолюции Конференции ЮНЕСКО “Терроризм и средства массовой информации” (Манила, 1-2 мая 2002 года). На пресс-конференции, правда, так и не прозвучал ответ на очевидный вопрос: почему же эти принципы так и не стали руководством к действию?
Впрочем, острые реплики все же прозвучали на этом собрании журналистов. Остановимся лишь на трех из них.
Первая. “В государстве, где толком не работают законы, принимать этические нормы бессмысленно”.
Вторая. “Для того чтобы этические нормы выполнялись, в самом журналистском сообществе должно быть единство по поводу необходимости их выполнения и существовать эффективные механизмы контроля и саморегулирования”.
Третья. “Как этические принципы могут помочь бороться с пропагандой терроризма, если само государство не знает, что такое пропаганда терроризма?”
Именно в эти же дни, 31 октября Государственная Дума приняла в окончательном варианте законопроект. Он утверждал новые поправки в Закон “О средствах массовой информации” и “О борьбе с терроризмом”.Заслуживают внимания поправки в пункт 2 статьи 15 закона “О борьбе с терроризмом”. Этот пункт содержит запрет на распространение через прессу (или иным образом) информации, “служащей пропаганде или оправданию экстремистской деятельности, в том числе содержащей высказывания лиц, направленные на воспрепятствование проведению контртеррористической операции, пропаганду и (или) оправдание сопротивления проведению контртеррористической операции”.
Эта норма закона вызывала немало вопросов у специалистов права и журналистов. Не ясно было, кто конкретно должен не допускать распространения социально опасной информации через СМИ, “компетентные органы”, которые владеют этой информацией по статусу или журналисты, которые добывают новости?
Также неясно, кто будет определять: служит ли информация пропаганде терроризма или информированию общества?
Что касается запрета на распространение информации, направленной на воспрепятствование проведению контртеррористических операций или на оправдание сопротивления ее проведению, то многим специалистам представлялось очевидным, что эта норма фактически исключает любую критику действий властей в рамках освещения экстремальных событий.
Если бы эти поправки уже действовали до захвата заложников в Москве 23 октября, то многие жители не только России, но и Москвы так и не узнали бы о существовании театрального центра на улице Мельникова в Москве.
Было бы в большой степени неверным связывать принятие поправок в законы “О средствах массовой информации” и “О борьбе с терроризмом” напрямую с трагическими событиями в театральном центре. Первое чтение этого законопроекта в Государственной Думе состоялось еще в декабре 2001 года, второе в день захвата здания на Дубровке, 23 октября. Само же рождение поправок обязано, скорее всего, новому вектору государственной информационной политики, Доктрине информационной безопасности, которая стимулирует все более усиливающееся лоббирование интересов силовых структур государства в обеих палатах российского парламента, и, в частности, тенденцию ограничения доступа к информации из “горячих” точек, и, прежде всего, из Чечни. Можно предположить, что стиль и язык текста поправок весьма схожи с текстом Доктрины информационной безопасности, а значит инициатива поправок может принадлежать группе “силовиков” в администрации Президента.
Однако фактор “Норд-Оста” и ряд очевидных ошибок прессы в информационном сопровождении террористического акта все же сказались на работе законодателей. Принятие законопроекта Государственной Думой в третьем чтении, а затем и верхней палатой российского парламента прошло, что называется, без сучка и задоринки.
Учитывая сильное влияние Кремля на принятие поправок Государственной Думой и Федеральным Собранием, можно было предположить, что президент подпишет законопроект, и, тем самым, придаст ему статус закона. Однако этого не случилось. Как нам представляется, в силу нескольких причин.
Во-первых, сказалась мощная и конструктивная критика явно одиозных положений законопроекта со стороны независимых экспертов, как в России, так и за рубежом. Здесь необходимо отметить пятистраничный юридический комментарий к законопроекту, сделанный профессором права Михаилом Федотовым, одним из авторов действующего закона “О средствах массовой информации”. Он предметно обозначил “минные поля” законопроекта. В частности, указал на явную ошибку законодателя, неверно определяющего субъект, к которому обращен запрет на распространение информации. Михаил Федотов также напомнил одно из правил современного демократического порядка: недопустимо вводить под предлогом борьбы с терроризмом такие ограничения свободы массовой информации, которые не являются необходимыми в демократическом обществе.
Во-вторых, Президент не мог не услышать протест, исходящий от журналистского сообщества. Протест был четко заявлен на различных конференциях, круглых столах, в многочисленных журналистских публикациях. Пожалуй, впервые за последние годы протест прессы в отношении действия властей стал выражением воли всего журналистского сообщества, включая государственную прессу.
В-третьих, на наложении президентом вето, безусловно, сказалось и дыхание грядущих выборов на высший пост в государстве. Кандидат на пост президента в демократическом государстве вряд ли может занести в свой актив титул “гонителя прессы”.
Здесь необходимо констатировать, что власть в октябре-ноябре 2002 года недвусмысленно предложили прессе две слагаемые регулирования отношений в информационной сфере в кризисный период. Первая основана на одиозных правовых нормах и на ситуационной рефлексии исполнительной власти. Вторая – на институте саморегулирования прессы. И если первая модель отношений отвергается прессой, то вторая воспринимается как очевидная. Однако все трудности ее реализации еще предстоит осознать и прессе и власти, о чем и пойдет речь выше.
Шлейф конфликтных событий
Встречаясь с журналистами сразу после наложения вето на одиозный законопроект, Президент РФ Владимир Путин сделал ряд многообещающих замечаний. Смысл одного из них состоит в том, что действия органов власти в кризисные дни будут оценены позже, после тщательного анализа. Надо полагать, будут принятыи соответствующие меры и, тем самым, общество получит ответы на многочисленные вопросы, которые пресса адресовала власти в связи с их действиями в трагические дни в Москве 23-26 октября.
Однако именно пресса, освещавшая события трагических дней в Москве, почему-то стала первым объектом реагирования власти. Реакция на действия СМИ носила оперативный и решительный характер. Здесь важно отметить, что ограничительные санкции в отношении журналистов и редакций принимались в отрыве от контекста действий органов власти, которые по определению несут прямую ответственность за факт возникновения и последствия террористического акта. Такой подход фактически определяет и подчеркивает приоритет вины средств массовой информации за негативные аспекты информационного сопровождения конфликтного события, что нельзя признать справедливым.
Министерство по делам печати в кризисные дни работало в состоянии предельного напряжения. По всей видимости, руководство министерства пыталось решать триединую задачу информирования: не создавать угроз жизни заложникам, не вредить действиям силовых структур, а также исключить нагнетание истерии, страха и настроений нетерпимости в массовой аудитории СМИ. Эту задачу в значительной части решить удалось, благодаря настойчивым и резким одергиваниям прессы.
Тем не менее, некоторые СМИ не считают убедительными отдельные меры ограничения. В частности, пресса до сих пор нуждается в ответах на ряд вопросов. Кто и как должен проводить границу между информацией о терроризме и информацией, пропагандирующий терроризм и где, собственно, проходит эта граница? Всякое ли интервью с террористом является социально опасным? Может ли журналист действовать самостоятельно в ситуации, когда именно от его поступка зависит жизнь человека? Перечень подобных вопросов может быть значительно расширен. Однако на двух из них необходимо задержать внимание.
Президент Владимир Путин критиковал прессу за то, что, участвуя в спасении заложников, журналисты, тем самым, занимались не своим делом. Действительно, ряд редакций и журналистов мотивировали свои контакты с террористами с целью помочь попавшим в беду людям. И если подобные действия прессы являются не допустимыми, то президентскую критику необходимо отнести, в первую очередь, к действиям кризисного штаба, который санкционировал не одно рандеву журналистов и террористов. При этом, надо полагать, штаб действовал в целях освобождения заложников. Или в иных целях?
До сих пор журналисты теряются в догадках по поводу правомерности обнародования интервью с боевиками. Да, Министерство по делам печати ранее выносило официальные предупреждения редакциям за публикации таких материалов. Однако прессе хорошо известно, что эти предупреждения отменялись в судебном порядке. И это не единственный аргумент, используемый прессой в старом споре с министерством по этому поводу. Журналисты в данном случае руководствуются общепринятым для просвещенного общества правилом: аудитория СМИ должна знать о намерениях и позиции всех сторон противостояния. Кстати, осуществляя свою информационную функцию в кризисный период, пресса, тем самым, помогает власти принимать адекватные решения по урегулированию конфликта и минимизации потерь, неизбежных в открытом и жестком противостоянии.
Несмотря на очевидные форс-мажорные обстоятельства, в которых действовала власть по отношению к прессе, журналистская общественность вправе напомнить (и не только ведомству по делам печати) о закрепленных в международных правовых актах принципах вмешательства в журналистскую деятельность. Любое реагирование государства на практику прессы должно:
- фигурировать в полном и исчерпывающем списке ограничений, предусмотренных в пункте 2 статьи 10 Европейской конвенции по правам человека;
- быть необходимым в демократическом обществе и отвечать настоятельной общественной потребности;
- быть предусмотренным законом и ясно и точно сформулированным;
- интерпретироваться узко;
- быть пропорциональным цели, преследуемой таким ограничением.
По всем этим пунктам журналистская общественность вправе предъявлять претензии не только к органам исполнительной, но и законодательной власти. Формат захвата заложников в Буденновске в 1995 году аналогичен схеме террористического акта в Москве в октябре 2002 года. Перемещение террористов на значительное расстояние к месту осуществления агрессии, неожиданность нападения, большое число заложников в замкнутом пространстве, политические требования захватчиков, “стокгольмский синдром”. Законодательная и исполнительная власти, равно как и журналистское сообщество, имели время и возможности для выработки согласованной позиции в отношении модели информационного сопровождения террористического акта. Но время было упущено, и события 23 – 26 октября в Москве теперь уже заставляют власть наверстывать упущенное. Увы, с неизбежными для цейтнота издержками в виде ограничений свободы массовой информации и давлением на прессу.
Похоже, что трагические события с захватом заложников в театральном центре стимулируют новые отношения органов исполнительной власти по отношению к прессе. Отношения, в основе которых лежит усиление подозрительности к действиям прессы, усиление контроля над поведением журналистов и редакций, готовность немедленно и жестко реагировать даже на видимость злоупотребления свободой массовой информации. Практика покажет, что здесь превалирует, инерция “Норд-Оста” или тенденция. Однако постконфликтные события побуждают предполагать последнее.
1 ноября сотрудники ФСБ провели обыск в редакции газеты “Версия” на основании постановления о возбуждении уголовного дела по факту публикации статьи “Маскировка”. В ней шла речь о строительстве жилых домов на территории неких бывших “специальных” объектах Москвы. Автор статьи утверждает, что при подготовке публикации он использовал только открытые источники. В ходе обыска были изъяты сервер редакции и ряд документов. Но почему обыск проведен через пять (!) месяцев после выхода в свет данной публикации? Почему на допрос в следственное управление ФСБ трижды вызывался автор статьи Андрей Солдатов? Почему следователи ФСБ вызывали на допрос также главного редактора газеты, инженера, дизайнера компьютерной верстки и еще одного журналиста, который не имел никакого отношения к злосчастной публикации? Главный редактор Рустам Арифджанов считает, что ФСБ интересует не столько статья “Маскировка”, сколько другие документы. По его мнению, обыск и изъятие некоторых документов должны были предотвратить появление в “Версии” пространного отчета с подробностями операции по освобождению заложников. Во всяком случае, очередной номер газеты вышел без острых материалов о террористическом акте.
15 ноября был уволен с работы председатель государственной телерадиокомпании “Татарстан”Ирек Муртазин. Местные наблюдатели связывают это увольнение с разными обстоятельствами, в том числе и с телепередачей 24 октября. В этот день ГТРК “Татарстан” в прямом эфире предоставил возможность рядовым телезрителям высказаться по поводу террористического акта в Москве, при этом ряд суждений носило сочувственный характер по отношению к “чеченским повстанцам”. К тому же сам Ирек Муртазин и гость передачи (советник президента республики Татарстан Рафаэль Хакимов) назвали захват заложников актом отчаяния и призвали власти страны к переговорам с Асланом Масхадовым.
Синдром “Норд-Оста” причудливо проявился в Уральском федеральном округе, где вдруг обнаружилось 65 печатных изданий экстремистской направленности. Об этом заявил постоянный представитель президента России в Уральском Федеральном округе Петр Латышев во время своего визита в Челябинскую область. В округе спешно был создан экспертный совет, который по замыслу его создателей должен будет проводить мониторинг социально опасной прессы. 28 ноября на первом заседании экспертного совета заместитель постоянного представителя президента Сергей Вахруков заявил, что в округе немало средств массовой информации, существующих на деньги экстремистски настроенных политиков и пропагандирующих их идеи. Высокопоставленные чиновники сказали свое слово, и, надо полагать, за ними последуют и дела.
Наиболее значимым результатом работы прессы в дни кризиса стала острая дискуссия на тему саморегулирования журналистской практики в экстремальных ситуациях.Инициатором этой дискуссии стала власть.
Нельзя сказать, что журналистское сообщество России не озабоченно проблемой саморегулирования вообще. Различными сегментами российской журналистской корпорации приняты кодексы (правила, принципы) профессиональной этики. Более того, Союзом журналистов России еще в октябре 2001 года разработан и принят к исполнению документ под названием “Этические принципы профессионального поведения журналистов, освещающих акты терроризма и контртеррористические мероприятия”. Однако этот документ остался незамеченным и большинством журналистов и властью.
Создание этических кодексов, необходимо признать, является далеко не самой сложной проблемой саморегулирования профессиональной деятельности. Об этом свидетельствует хотя бы реакция руководства радиостанции “Эхо Москвы”, которая в считанные дни разработала кодекс, призванный направлять действия журналистов, действующих в экстремальных ситуациях. Куда как сложнее создать механизмы реализации правил профессионального поведения журналиста, обеспечить обязательность следования этим правилам.
В журналистике стран с развитым гражданским обществом механизмы саморегулирования действуют, как правило, на двух уровнях: на уровне конкретного СМИ и на национальном уровне. Обязательность исполнения редакционных правил поведения журналиста в самых различных ситуациях (включая экстремальные) обеспечивается условиями контракта между журналистом и работодателем. Контроль же за исполнением национальных кодексов обеспечивают органы саморегулирования, создаваемые национальной журналистской корпорацией или ее сегментом (вещательными СМИ, печатной прессой). В любом случае, эффективность правил профессионального поведения обеспечивается, главным образом, за счет добровольного согласия самих журналистов следовать этим нормам.
К сожалению, приходится констатировать, что такого согласия в российском журналистском сообществе по большей части не наблюдается. Существующие кодексы профессионального поведенияне востребованы журналистской практикой, Большое Жюри (орган саморегулирования Союза журналистов России) игнорируется многими влиятельными СМИ, как государственными (к примеру, “Российской газетой”), так и частными (газеты “Коммерсант”, “Московский комсомолец”, “Жизнь”). С большим трудом идет процесс создания региональных коллегий Большого Жюри.
Предпосылка к созданию национального органа саморегулирования нового типа появилась в середине 2002 года, когда был создано новое корпоративное образование – Индустриальный комитет СМИ. Комитет объединяет влиятельных персон медийного бизнеса, руководителей журналистских коллективов, владельцев СМИ, лидеров различных “смежных” организаций информационной индустрии. Согласованный интерес владельцев СМИ и руководителей творческих организаций журналистов - хорошая основа для создания эффективных механизмов саморегулирования профессиональной корпорации. Станет ли эта работа одним из направлений деятельности Индустриального комитета, покажет время. Однако “а” уже сказано, комитет активно включился в нормотворческую деятельность, и, в частности, инициировал создание специальных правил поведения для журналистов, освещающих экстремальные события. Однако, на наш взгляд, главным недостатком в работе Индустриального комитета является отсутствие представителей региональной прессы, что вызывает естественное отторжение большей части российского журналистского сообщества, а также естественный вопрос: “Почему опять за всю российскую прессу говорят только в Москве?” Анализ мониторинга нарушений прав журналистов и конфликтов в прессе свидетельствует, что подавляющее большинство конфликтов происходят в российских регионах, а не в Москве.
В любом случае, причины отсутствия эффективного саморегулирования в журналисткой среде необходимо искать в разобщенности самого журналистского сообщества. В свою очередь эта разобщенность активно подогревается политическими реалиями российского общества. Редакционные коллективы активно рекрутируются в различные политические команды, “прокремлевские”, “прогубернаторские”, “промэрские”, “партийные” и т.д. СМИ и отдельных журналистов нанимают в качестве информационных киллеров на период предвыборных баталий. Причем, “наемники” с готовностью принимают эти ангажементы, поступаясь, зачастую принципами плюрализма и ответственности. Этот порочный круг значительно сужает возможности для развития саморегулирования в журналистской среде.
И, тем не менее, основания для оптимизма существуют. И не только потому, что медийный бизнес все острее осознает свою ответственность за создание условий для “честной игры” в информационном пространстве. Трагические события в Москве в конце октября этого года заставили федеральную власть обратить внимание на наиболее острые проблемы информационного обеспечения общества. Пока это лишь узко прагматичный взгляд, взгляд подслеповатого цензора и ментора одновременно, взгляд тяжелобольного, обратившего внимание на занозу (освещение событий конкретного террористического акта).
В обществах с развитой демократией власть не только предъявляет требования к прессе в ответ на ее грехи, но и поощряет процесс саморегулирования профессионального журналистского цеха. Власть даже поддерживает самоорганизацию прессы, поскольку осознает, что неповоротливая государственная машина не в состоянии решать большинство информационных споров, которые неизбежны в открытом обществе. Власть, поддерживая и стимулируя саморегуляцию прессы, тем самым создает условия для поддержания общественного порядка, стабильности в обществе.
Если же сама власть провоцирует разобщенность в журналистском сообществе, путем создания подконтрольного ей журналистского пула как на региональном, так и на федеральном уровнях, если она не хочет вести диалог с самой массовой журналистской организацией страны (Союзом журналистов России), если она вырывает с корнем ростки национального института омбудсмана в сфере массового информирования (напомним, что независимая Судебная палата по информационным спорам была ликвидирована при непосредственном участии администрации Президента Российской Федерации), то рассчитывать на согласие в дуэте “власть–пресса” весьма проблематично.
Из трагических событий октября этого года в Москве уроки необходимо извлекать и власти и прессе. Для этого необходим открытый и честный анализ всех сопутствующих террористическому акту обстоятельств, ответ на десятки, сотни вопросов, которые объективно возникают после октябрьских событий этого года. Без диалога здесь не обойтись. Но это должен быть диалог равных и ответственных партнеров.
Юридический комментарий. Борьба с терроризмом ради безопасности людей или для повышения престижа государства?
Опросы общественного мнения и социально-психологический анализ актуального состояния массового сознания констатируют отсутствие у большей части населения России и, в том числе, у многих журналистов, связных правовых представлений, знаний, ценностных установок, что препятствует успешному противодействию преступности, становлению и развитию такого правосознания, которое опиралось бы на высокую значимость правил социального поведения, ориентированного на обязательный для всех Закон и корпоративные этические нормы.
При анализе результатов опросов на подобную тематику, проводимых разными социологическими службами и центрами на протяжении последнего десятилетия ХХ века, обращает на себя внимание одна важная закономерность. С одной стороны, высоки претензии граждан, выраженные непосредственно и через СМИ к властным институтам по наведению порядка в стране, обеспечению соблюдения законов, организации настоящей, а не показной борьбы с преступностью, коррупцией, терроризмом и прочее. А с другой, широко распространено недоверие людей к правовым институтам и правоохранительным органам, нигилизм в отношении к норме и букве Закона. Применительно к журналистам это выражается также в печальном факте чрезвычайной раздробленности профессионального сообщества, когда зачатки корпоративной этики сохраняются в основном на атомарном уровне.
Государство, в первую очередь в лице правительства, правоохранительных органов и правовых институтов, должно не только противопоставить криминальному произволу и беззаконию авторитет и силу права, но и убедить граждан в своей глубокой заинтересованности, готовности и решимости активно противодействовать преступности, вести с нею бескомпромиссную, наступательную борьбу, реальным результатом которой станет достижение социально приемлемого уровня общественной безопасности, максимально возможной защищенности населения от противоправных посягательств. Осуществить эти намерения без конструктивного равноправного взаимодействия со СМИ и общественностью практически невозможно.
Именно эта идея, облечённая в формулу установления “диктатуры закона”, стала во многом приоритетной в ходе президентской кампании В. Путина. Под этим лозунгом началось реформирование органов государственной власти, правоохранительной системы и выстраивание новых отношений со СМИ.
Однако, события вокруг захвата заложников в Москве продемонстрировали, что важнейшие положения “нового курса” в сфере укрепления законности остались, к сожалению, во многом на уровне пропагандистских штампов, а информационная безопасность государства и общества отнюдь не стала более совершенной.
Отношение силовых структур и органов власти всех уровней к гражданам, оказавшимся в трагической роли заложников, было недопустимо неуважительным как в ходе самой антитеррористической операции, так и при ликвидации её последствий. Цена каждой конкретной человеческой жизни оказалась ничтожно мала на фоне разговоров о “престиже” отдельных чиновников и в целом абстрактных “государственных интересов”. Конституционные требования о приоритете прав и свобод личности на деле оказались пустыми декларациями для тех, кто разрабатывал технологию и принимал решение о штурме театрального центра.
Журналистов откровенно “в тёмную” использовали в своих интересах сотрудники спецслужб, некоторым из них выборочно предъявляли грозные, но немотивированные претензии руководители Министерства печати, их, как и всё общество, до сих пор держат в неведении о ходе следствия по возбужденному в связи с захватом заложников уголовному делу. Отдельные ответственные должностные лица демагогически указывают на журналистов как чуть ли не на пособников международного терроризма.
Наиболее показательным и масштабным нарушением конституционных принципов правового государства можно назвать официальную реакцию на последствия террористического акта в виде попыток поспешного и бестолкового законотворчества и унизительного для авторов и исполнителей дезавуирования их результатов. Юридическая несостоятельность поправок, которые были спешно внесены в Закон Российской Федерации "О средствах массовой информации" и Федеральный Закон "О борьбе с терроризмом" была настолько очевидна, что даже не вызвала разногласий у журналистов, экспертов и общественности.
Но затеянные политические игры с законностью не могли пройти бесследно. Положение, в котором оказались депутаты Государственной Думы и Совета Федерации, продемонстрировало их предельную несамостоятельность и никчемность в качестве законодателей. Некоторые эксперты справедливо оценивают этот пример как очередное проявление признаков глубокого кризиса парламентаризма в России.
Масштабы очередного удара по авторитету права, роли правовых институтов в нашей стране ещё предстоит оценить. Выявившаяся неготовность государственных органов к честному равноправному взаимодействию с прессой, признанию истинного положения вещей явно подрывает доверие к государству в целом и его профилактической работе по предотвращению преступности в частности.
Выборочность и субъективизм, проявленные ответственными чиновниками при обсуждении указанных законопроектов и формировании согласительной комиссии, попытки игнорировать интеллектуальные и практические заслуги некоторых выдающихся юристов и руководителей независимых СМИ, странным образом отнесённых к числу неблагонадёжных, также свидетельствуют о неверно расставленных приоритетах интересов власти над реальными потребностями, в частности, журналистского сообщества.
Российское общество имело ещё одну горькую возможность убедиться, что замалчивание проблемы не способствует её эффективному разрешению. Тем более, когда речь идёт о международном терроризме или национальной трагедии в Чечне. Создание реально действующего правового механизма взаимодействия государственных органов со СМИ и общественностью вместо спонтанных пропагандистских акций это сегодня насущная потребность государства, декларирующего себя как демократическое и правовое.
Заключение и рекомендации
События в связи с захватом заложников в Москве 23-26 ноября 2002 года показали, что отношения государства и прессы находятся в состоянии взаимных упреков. Пресса обвиняет власти в желании установить контроль, прежде всего над независимой от государства прессой. Государство выдвигает претензии в том, что пресса подрывает авторитет власти, занимает антигосударственную позицию, способствует распространению информации, оправдывающей терроризм.
На наш взгляд, осложнения в этих отношениях последних трех лет, в частности, обусловлены подписанием Президентом В. Путиным Доктрины информационной безопасности, но, прежде всего, продолжением войны в Чечне. Государство в разной степени причастно к конфликтам с телекомпанией НТВ, ТВ-6, радиостанцией “Эхо Москвы”, что значительно изменило в худшую сторону положение независимой прессы в России. К этому необходимо добавить возросшее количество нарушений прав журналистов в российской провинции: в несколько раз выросло число возбуждаемых против журналистов уголовных дел, действия правоохранительных органов и других государственных структур против редакций независимых СМИ.
Другой отличительной чертой новой государственной политики в области СМИ стало утверждение в обществе нового понимания роли прессы. В России проводится большое количество инициированных государственными структурами конференций, семинаров, “круглых столов”, посвященных вопросам информационной безопасности. Государство ввело в обиход новое понятие – “единое информационное пространство”, что в равной степени адекватно уже забытому с советского времени термину “пропаганда”.
Одновременно различные государственные структуры, прежде всего, аппараты полномочных представителей Президента РФ в Федеральных округах и губернаторы создают новые государственные СМИ – телекомпании, газеты, агентства. Это обстоятельство вызывает тревогу, поскольку властные структуры, таким образом, создают определенную категорию информационного потока, ставящего интересы государства выше общественных интересов.
Конфликт государства и прессы во время событий в Москве 23-26 октября стал своеобразной кульминацией этих взаимоотношений. Воспользовавшись трагедией, государство попыталось изменить общественное мнение, назвав чуть ли не главными виновниками трагедии журналистов. Государство так и не ответило на многочисленные вопросы, которыми журналисты задавались в своих статьях, телевизионных и радиопрограммах. Напротив, государство – Государственная дума и Совет Федерации - попыталось изменить действующее законодательство, предложив поправки репрессивного действия, которые смогли бы оказать жесткое давление на неугодные власти СМИ.
Мы не можем утверждать, что Президент В. Путин использовал право вето на принятые Федеральным Собранием поправки по личной инициативе. Скорее всего, этот “демократический поступок” Президента стал вынужденным тактическим шагом в результате борьбы внутри властных структур, и на какое-то время либерализм победил консерватизм и желание контролировать российскую прессу. Ссылки на инициативу журналистского сообщества не подтверждаются тем фактом, что публикации, обсуждающие поправки в Закон “О СМИ”, были редкими на страницах региональной прессы.
Нельзя также назвать обнадеживающим создание Индустриального комитета (ИК), призванного разработать некие рекомендации для “цивилизованного лоббирования интересов отечественной медиа индустрии в конструктивном диалоге с властью по вопросам реформирования медиаотрасли”. Из 28 членов, 7 представляют государственные СМИ, остальные московскую прессу, в том числе откровенно оказывающих Кремлю информационную поддержку. Возглавляет ИК руководитель государственной телекомпании “Первый канал”Константин Эрнст. Ни одного представителя региональной прессы в ИК нет. Не представлен адекватно в ИК Союз журналистов России, самая влиятельная общественная журналистская организация, а также общественные организации, представляющие интересы печатной прессы. Одну из первых встреч ИК провел 10 декабря с руководителями силовых министерств, отметив в распространенном заявлении, что они вместе будут “сотрудничать в освещении контртеррористической деятельности”.
Несомненно, необходима разработка неких правил поведения журналистов при освещении террористических акций, однако такие правила, на наш взгляд, могут быть действенными только тогда, когда и журналисты, и представители власти в должной степени выполняют положения российского законодательства, когда государство будет подкреплять конституционное право граждан на получение достоверной и объективной информации. События в “Норд-Осте” показали, что государство пытается игнорировать это право, перекладывая вину на журналистов.
Журналистское сообщество так и не получило от власти вразумительного ответа на вопрос, в чем вина журналистов.
На наш взгляд, выход из сложившейся ситуации необходимо искать в следующем:
Провести парламентские слушания о ситуации со свободой слова и нарушениях прав журналистов в РФ. Итогом слушаний должно быть принятие законодательных инициатив, способствующих действенному исполнению действующего Закона “О СМИ”, а также законодательных мер, подтверждающих Российской Федерацией международных обязательств в области свободы слова.
Проведение координационной встречи журналистских организаций с заинтересованными государственными структурами, на которой главной темой обсуждения должно быть принятие совместных мер для восстановления конституционных прав граждан на объективную и достоверную информацию, защиты прав журналистов.
Создание журналистского координационного органа, в котором самое широкое представительство должно быть закреплено за региональной прессой, и в функцию которого вошло бы определение современной роли прессы в развитии Российской Федерации.
Обращение во властные структуры страны с информацией о нарушениях прав журналистов и прессы с требованием тщательного расследования этих фактов. Требование от Генеральной прокуратуры вести постоянный контроль за расследованием всех фактов нарушений прав журналистов и прессы
Проведение семинаров и конференций, с помощью которых российские журналисты могли бы изучить опыт зарубежных СМИ в освещении террористических актов, а также взаимодействия с силовыми ведомствами.
